Спиралью свернулась змейка лестницы, тянущаяся вверх по внутренней стороне стены. Как и множество водонапорных башен  в наше время эта была заброшена. Она стояла на территории местной больницы для душевнобольных. Двери её обычно были закрыты на тяжелый замок, чтобы не возникало желания у прогуливающихся по двору пациентов войти внутрь, чтобы спрятаться или взобраться на её крышу и спрыгнуть.

Варвара Яковлевна никогда раньше не заходила в неё, потому, что не было нужды и интереса. А сегодня она стояла и смотрела с ужасом на маленькую точку, которая обозначалась лучом дневного света на самом верху. Это было окно, через которое можно было выбраться на круглую, острую крышу башни.

Кирпичная кладка на века от недосмотра и влажности начинала разрушаться, а в некоторых местах, где особенно явственно лилась вода во время дождей, она осыпалась крошкой и пылью. Крепеж лестницы местами казался ненадежно вмонтированным.

Медсестра сумасшедшего дома с пятнадцатилетним стажем работы, девяноста семи килограммов веса, опухшими ногами и одышкой, тяжело вздохнув, ступила на первую ступень длинной винтовой лестницы. Её служебный халат из перестиранного до дыр хлопка мешал шагать, распахивался, обнажая старую желтоватую от множества стирок футболку её покойного мужа. Варвара Яковлевна упорно поднималась вверх.

Она знала, что, скорее всего, не сможет спокойно пролезть в окно, что ей будет страшно прыгать, что её тело будет обузой всему коллективу клиники, или, как её называли обыватели, дурдома, но она шла.

Наверное, уже шестой месяц она размышляла о том, как  она уничтожит свою истаскавшуюся душу и отвратительное ей тело. Она точно помнила, с чего все началось, с кого началось. И теперь каждую ночь Варвара просыпалась и понимала, что нет никакого смысла жить дальше, что после смерти мужа она потеряла потребность в существовании, а потом и последние свои шансы на счастливую жизнь.

Она никогда не была красивой, и согласилась на брак по расчету: ему нужна была прописка, ей дети. Они жили в общежитии при больнице достаточно долго, но детей у них не было. Как показали анализы, она была не способна родить. Правда, несчастного мужика Варвара не выгнала, и он спокойно себе спивался на коммунальной кухне. Ей же оставалось любить сумасшедших, как детей, и вязать им носки длинными ночными дежурствами.

Когда он умер, разрушился обычный круг обязательств: некому было готовить ужин, некого будить утром на завод, некому стирать, и даже ворчать стало некому. Она жила пациентами своей клиники. На служебном диванчике, в комнате вахтеров она бывало спала в те ночи, когда не дежурила, днем работала, что добавляло ей еще полторы ставки. Уколы, рубашки, горшки, таблетки, кормления - знакомый, заведенный не ею порядок, стал для Варвары часами, по нему она определяла день недели и время суток.

Вот, например, когда приходят врачи - это будний день, а когда не приходят - выходной. Сергей Владимирович приходит только по средам и пятницам, Светлана Николаевна по вторникам и четвергам, в понедельник же общий обход, когда собирают даже медсестер, чтобы определить дозы лекарств и процедуры на всю неделю всем больным. Больше всего Варваре Яковлевне нравились понедельники. Можно было бесконечно долго ничего не делать, и ходить, ходить, ходить из палаты в палату, подкидывая новые темы для разговора двум врачам. Никаких процедур на понедельник не назначали, да и вообще процедуры в их отделении тихопомешанных назначали редко.

Восемь из десяти палат были заселены самыми обыкновенными маниакально-депрессивными хрониками. Две оставшиеся предназначались для тех, кто не проводил у дурдоме больше двух месяцев. Там все менялось и двигалось: выбивались стекла при попытках побегох, кидались в стены железные табуреты и рвались сетки кроватей, а после пациенты успокаивались и их отпускали домой. Те же, кто оставался, переводился в одну из вышеозначенных восьми.

Из процедур назначали томограммы, узи головного мозга, массаж и электрофорез, чтобы взбодрить больные залёжанные мышцы. Со всем этим было просто - берешь пациента за ручку и ведешь в кабинет, а потом возвращаешь обратно. Назначения такого рода были исключительно в периоды депрессивные, а потому сопротивления они не оказывали.

Вот и ходила она с ними по коридорам, ставила инъекции и мерила температуру, хотя последнее было явным излишеством. За все годы работы она не теряла уверенности в том, что всё это действительно полезные и нужные процедуры, что общение больных и врачей приносит первым пользу, а последним удовлетворение. Последнее же время ей на каждом шагу виделась бессмысленность собственных движений и действий.

Взобравшись на треть винтовой лестницы, Варвара Яковлевна посмотрела вниз и резко отшатнулась от края. «Как же высоко! Как страшно! То-то будет наверху», - подумала она. Немного отдышалась и пошла дальше. Она с детства боялась высоты, и решетки на окнах больницы считала самым правильным и нужным решением: и не выпадешь и не порежешься о стекло.

Руки начинали неметь от силы сжатия и уже запачкались о ржавые перила, что наспех были приварены еще в прошлом, двадцатом веке, она боялась их отпускать. Одна её рука медленно ползла по стене, собирая пыль, а вторая по железному пруту перил.

- Я справлюсь, я справлюсь, - приговаривала она, как молитву.

Вот и окно. Деревянная рама наполовину выбита, и створка болтается на одной петле. «За этим проемом сокрыто небытие», - высокопарно сложилось в голове пожилой медсестры, она вычитала это в каком-то любовном романе. Она перекинула ногу через подоконник. С трудом подтянув вторую, Варвара уселась на хрупкую отсыревшую поверхность своими обвисшими ягодицами и уставилась на открывшийся вид.

Прямо за больницей начинался смешанный лес, а под холмом, на которой она стояла, был город. Сначала небольшой спальный район из панельных пятиэтажек, разреженных старыми зеленеющими тополями, потом низкорослый городской центр, застроенный еще до второй мировой. Где-то там была и её общага малосемейка. Неспешные пешеходы и автомобили изображали жизнь на фоне сонного июньского зноя. Отсюда с вершины они казались мелкими и игрушечными, нереальными, как будто из мультфильма про насекомых.

Тянуть не имело смысла. Варваре Яковлевне было страшно прыгать, но спускаться вниз по металлической лестнице было еще страшнее. «А все-таки хорошо, что я решила сюда зайти», - подумала она: «Нет, возможности вернуться обратно».

Аккуратно приподняв себя на руках, она перенесла тело за пределы оконного проема и начала медленно скользить, по листу жести к краю крыши. Не зацепившись за карниз, она с нарастающим криком стала падать к подножью башни. Пронзительный её «Аааа!» затих, и через сорок секунд остановилось сердце, не выдержав нервного потрясения.

Тело нашли наследующий день по тому, что оно не выделялось белым пятном на мусорной куче, образовавшейся у самой башни. Уборщица Алевтина Витальевна чуть не засыпала его обрывками бинтов и тампонов. Вскрытие показало, что помимо разбитого черепа и сломанной шейки бедра ничего не было нарушено в организме самоубийцы.