После отъезда Сашеньки Чертовки стало совсем грустно. Вика вспоминала эпизод из какого-то фильма, названия которого забыла, где после смерти одного из участников экстремистской организации у того появляется имя, и его скандируют все. Она так и не узнала, как звали Чертовку по-настоящему. Она теперь навсегда останется в её памяти, как Сашенька Чертовка. После всего, что с ней случилось, Вика совсем по-другому относилась к фразе "останется в памяти".

Она слонялась по палате, смотрела на пустые сетки кроватей. Матрас, на котором спала девочка, убрали, сдали под роспись в бельевую, и теперь оставалась только одна из всех пяти кроватей застеленной. Скуку возвели в квадрат. Прошла всего неделя, а ощущение было такое, что прошла вечность.

Вдруг в палату вошёл Сергей Владимирович. Вика была удивлена. Нет, конечно же, она не забыла про своё письмо, и всё ещё надеялась, что разговор о нем состоится. Врачи редко ходили по палатам вне времен обхода.

- Вика, я хочу с тобой поговорить. Зайди ко мне, хорошо? Примерно, минут через десять.

Не дождавшись ответа, он ушел, оставив её размышлять над случившимся. Она не пыталась придумать причину. Мало ли что может прийти ему в голову, он врач, ей остается только подчинятся, вдруг выпустят досрочно за хорошее поведение. В последнее время она всё больше думала именно об этом. Ей очень хотелось в один из дней, взявшись за чью-нибудь руку, выйти из больницы и вздохнуть свободного воздуха.

Она шла в кабинет, не ожидая подвоха или приятных новостей, она уже просто боялась думать о том, что её могу ждать хорошие новости, потому каждое разочарование все больнее и сильнее ранило её.

В его кабинете, вернее там, где он проводил сеансы терапии, на кушетке сидел отец Вики. Постаревший, но вполне себе узнаваемый близкий ей человек. Коротко стриженный, почти полностью седой, с неизменными морщинами по длине всего лба, он держал свои собранные в щепоть пальцы по привычке у самых губ.

- Папа, - прошептала Вика и опустила руки.

Он порывисто поднялся и обнял её.

- Здравствуй, дочка!

Сергей Владимирович не вмешивался, наблюдая со стороны встречу. Он до самого конца не верил, что она узнает его. Особенно после того, что он рассказал ему.

Они оттолкнулись друг от друга, чтобы заглянуть в глаза и заговорили одновременно.

- Как ты, девочка моя?

- Что ты здесь делаешь?

- Всё в порядке, - так же одновременно ответили оба.

Рассмеялись и снова обнялись.

Трепетность не была присуща лечащему врачу Вики, и он решил прервать их, чтобы определить дальнейшую расстановку сил.

- Прошу меня простить, но мне бы хотелось уточнить и прояснить кое-что.

Они разорвали объятья, но продолжали держатся за руки, внимательно слушая, что он скажет дальше.

- Виктория, вы узнали своего отца?

- Неужели не понятно, - начал было возмущаться Сергей Александрович, но Вика его прервала, считая, что знает правила общения в этом кабинете лучше, чем он.

- Да, Сергей Владимирович, и я бы хотела уточнить, меня теперь выпишут?

Оторопев немного от такой её наглости, врач решил перейти в наступление, чтобы не быть пораженным. Его статья ещё не была дописана, и он мечтал, что продержав пациентку еще немного под наблюдением, он сможет подвести под статью достойное время практики.

- Я не уверен в том, что вы отдаете себе отчет о действительности вас окружающей.

- Что вы имеете в виду? И выписали же Сашеньку. И уж кто-кто, а она вообще плохо себе представляла эту вашу окружающую действительность.

- Виктория, - серьезным тоном прервал её Сергей Владимирович, - я понял ваш вопрос, и готов его обдумать и ответить, но не раньше, чем переговорю с вашим отцом с глазу на глаз. Вы не могли бы провести это время у себя в палате?

Она тяжело вздохнула, понимая в очередной раз, что напором здесь ничего не возьмешь, и, опустив голову, отправилась вон. До палаты она не дошла, а ходила по коридору в ожидании, когда закончится разговор. Она надеялась, что ей позволят немного пообщаться с отцом, когда он выйдет.

За двумя дверьми, происходило столкновение двух разных позиций.

- Если вы считаете, что она опасна для общества, то так и скажите, а то развели тут философию: можно - не можно, - почти переходил на крик отец Вики.

- Спокойнее, спокойнее, Сергей Александрович, я же вам говорю, что сегодня вы не сможете её забрать, да и одеть её не во что. Вы поймите, нам нужно подготовить бумаги к выписке, всё подробно описать, чтобы там у вас её поставили под наблюдение, и знали, что предпринять в случае осложнений. Давайте не будем торопиться.

- Как не будем, у меня время-то ограничено, и оставлять я её здесь не намерен.

- А вы уверены, что она поедет с вами? - задал самый сложный вопрос Сергей Владимирович, и ударил по самому больному месту.

Отец смутился, но не более чем несколько секунд.

- Так давайте у неё спросим.

- Хорошо, мы у неё обязательно спросим, а пока давайте не будем устраивать шума. Вы придете завтра, и я смогу сказать к какому времени будут готовы документы.

- Почему вы не можете этого сказать сейчас?

Врач понимал, что он проиграл эту битву, у него не было ни одного достойного объяснения тому, чтобы оставить Вику в клинике. Тяжело вздохнув, он ответил на заданный вопрос.

- Да, вы правы, у меня нет для вас ответа. И я выпущу Вику из больницы, если она согласится уехать с вами из города.

- По рукам, - подтвердил Сергей Александрович.

Они скрепили договор рукопожатием, и он тут же вышел.

Сергей Владимирович с отвращением посмотрел на свою ладонь и сел за стол. Вытащил из груды папок личное дело Вики, открыл его и начал заполнять все пропущенные графы. Дел на сегодня у него больше не намечалось, и он постарался себя успокоить монотонной работой.

Выскочив в коридор, отец натолкнулся на Вику и, сжав обе её маленьких руки в своих, сказал:

- Я тебя отсюда заберу, доча! Обязательно заберу! Скажи мне только какой у тебя размер.

- Чего? - не поняла Вика.

- Одежды, обуви! Не голая же ты отсюда пойдешь, правда? Давай, я всё сейчас запишу подробно,- и он достал из кармана своего помятого пиджака блокнот и ручку. - Диктуй!

- Пап!

- Да?

- Я не помню своих размеров. Понимаешь, совсем не помню.

Она смотрела на него широко открытыми карими глазами, в которых не осталось ничего кроме надежды на свободу и отчаяния.