Оставшись одни, Серафим и Сергей добавили себе коньяка, чокнулись и, молча, выпили.

- Красивая она все-таки,- через паузу сказал Йорик.

- Угу,- согласился Серафим, - а толку-то?

- Да, что толк, - возразил ему хиппи, - его всё равно использовать не получится. Вот ведь не видел её сколько, а как увидел - всё перевернулось.

- Не говори, - вздохнул Серафим. - Я сегодня её по походке узнал.

- Случайно встретились?

- Угу, в кофейне, - Серафим глотнул коньяка.

Рассыпанных по столу крекеров рыбок, горького шоколада, разломанного прямо на упаковке, и лимонов, тонко порезанных на разделочной доске, не хотелось, они грели стаканы и пили без закуски. Оба задумались, углубились в воспоминания.

Йорик чесал пятку, заброшенной на колено, ноги, и смотрел в потолок. Серафим облокотившись локтями о школьный письменный стол, разглядывал неаккуратно сложенные стопки книг. Он вспоминал, как однажды в этой квартире он нечаянно застал её. Вика сказала, что не собирается идти на квартирник, что её не интересует подобная музыка, что у неё совсем другие планы. Просчиталась она только в том, что не знала, где будет квартирник. Где-то уже к самому концу концерта, они пришли с Йориком пьяные и веселые с добавочным пивом в рюкзаке.

Вика оторопела сначала, когда увидела Серафима, обнимающего малолетнюю девицу, что подпевала музыканту и не понимала, что происходит. Впрочем, и Йорик не понимал. Для него Вика была забавной девчушкой, которую он подобрал в компании разгульных растаманов, играющих на улице ритмы ямайских аборигенов.

Вика и Серафим сделали вид, что не знакомы, но уже через полчаса курили на балконе, задавая друг другу смешные вопросы:

- Мы завтра на дачу к родителям моим едем? - спросил он, поднося зажигалку к её сигарете.

- Завтра - едем. Во сколько там наша электричка?

- Давай на одиннадцать двадцать. Выспаться хочется.

- Угу. Ты где сегодня ночуешь? - холодно и обыденно до боли поинтересовалась она.

- Посмотрим: - ответил Серафим, и добавил спустя минуту. - Дашь ключи от комнаты своей?

Вика отвернулась от него. Втянула в себя подряд две затяжки, потушила сигарету в баночке из-под оливок, достала ключ из кармана джинсов и протянула ему:

- На! Бельё после себя собери, и не шумите сильно. Завтра в девять, чтобы её не было. Купи что-нибудь на завтрак - приеду голодная.

Она закрыла за собой балконную дверь и ушла в личную комнату Йорика. Это было не задолго до того, как они окончательно разбежались.

- Йорик?

- Ась? - с готовностью отозвался друг.

- Как думаешь, она счастлива сейчас?

- Да, кто ж её знает. Она же тебе не скажет, - с сомнением заключил Сергей. - По внешнему виду не скажешь. Хотя может просто повзрослела и вытащила своё шило.

- Много бы я дал, чтобы она была счастлива. Давай! - он протянул руку со стаканом в сторону Йорика. - Пусть будет здорова и по возможности счастлива!

Сергей посмотрел на Серафима пристально и заговорил, то ли объясняясь, то ли извиняясь:

- Ты тогда уехал, когда я её притащил первый раз. Мы всех разогнали, я её в душ поволок, а она как разрыдается там. Ну, подумал, что типа зря я к ней так, думаю, успокоится. Она потом извинилась и отдалась. Безумная была ночка. Я уже позже узнал, что произошло. Утром проснулся - нету. А я придурок ни телефона не спросил, ни адреса. Ходил потом с месяц её искал.

- Да, а через месяц мы окончательно расстались, - ухмыльнулся Серафим.

- Ага: И она сама пришла. Сказала, что соскучилась, но я не поверил. - Йорик перевел дух и продолжил:

- Она, наверное, никогда меня не любила.

Серафим снова усмехнулся:

- Кто же это кроме неё знает. Пошли, покурим.

- Пошли.

Они выбрались из комнаты. В коридоре уже сидели люди. На балконе никого не было, но они всё равно молчали. Существуют пределы мужской откровенности, за которые нельзя выходить, и каждый из них их знал. Сплетни и рассказы могут быть разнообразными и пошлыми, но не должны касаться сокровенного, больного и любимого.

- Я тут у кого-то в блоге прочел интересное размышление о людях. О том, как жизнь разрезает - мы сшиваем. Она разводит - мы пытаемся стащить обратно. Разбитое - склеить, поругавшихся - примирить. Нам не прочесть мысль, что сокрыта за полуулыбкой Бога, не проникнуться ею. Мы подлатываем дыры, получая разнолоскутное одеяло своей жизни, которое с каждым годом все сильнее начинает напоминать нам саван:

Серафим подумал и добавил:

- А так не хочется иногда, чтобы рвалось, но рвешь сам от страха неисполнения:

- Или по глупости, - добавил Йорик. - Дай мне своего Рича.

Серафим протянул пачку Сергею, отшвырнул бычок, и вытащил себе вторую сигарету. Курить хотелось, чтобы молчать. Смотреть на пролетающие машины внизу, выпускать из себя дым и молчать. Хотелось сбежать от воспоминаний в красоту ночи, в эти звёзды фонарей, что рождаются от затуманенных слезами глаз. Мужчин учат не плакать, но как избавляться от этого тумана, что рождается в моменты искренней душевной боли, не объясняют.

Не заглядывая в глаза, друг другу Серафим и Сергей, докурили, но продолжали смотреть на проспект уходящий, убегающий, как казалось, от них в самый горизонт.

- Не стоило об этом вспоминать. Мы оба упустили свой шанс. Хотя у меня его, наверное, и не было никогда, - проговорил Сергей и, повернувшись к выходу, спросил:

- Травы хочешь? Мне дивную марихуану привезли.

- Хм... - деланно восхитился Серафим. - Траву? В твоей компании? Конечно, хочу! Хорошая марихуана снимает стресс и лечит душу, как говорил Заратустра.

- Мудр был, не смотря на то, что сверхчеловек, - улыбнулся Йорик. - Тогда жди! И тихо, а то набегут все. На всех не хватит.

Сергей ушел извлекать граммы зеленого чая высшей пробы. Он был одним из тех, кто предпочитал проверенные источники. В его компании курить было сплошное удовольствие, потому как травка всегда была отменного качества и прекрасно подана. Йорик стал первым и единственным для Серафима человеком, с которым тот курил. Ощущение блаженного освобожденного от проблем сознания - это то, чего сейчас и требовалось для дальнейшей легкости общения с миром.

- Немного красного вина, немного солнечного мая: и тоненький бисквит ломая, тончайших - пальцев белизна, - вспомнил он одно из любимых викиных стихотворений Мандельштама.

Она читала эти строчки ему, когда была в истоме и хорошем настроении, читала и смеялась тому, что он никак не мог их запомнить, но очень хотел повторить. И дело было не в плохой памяти, а скорее в том, что для него они были музыкой, а не связанным предложением. Музыкой, которая должна звучать из её уст.